Смерть и космос. Поставленный предел - проблема чёрного

[ivanov_petrov]

Это по поводу книги Э. Веркина "Сорока на виселице". Веркин известен как детский писатель. А эта книга - твердая НФ... Фентэзи там нет. Твердости тоже мало - технических описаний нет, книга без "физики". Книга - не приключения, а разговоры. Всю книгу герои ждут начала своей истории и разговаривают друг с другом. Фантастика разве что в том, что разговаривают нескучно, темы у них - закачаешься.

У нас ведь какая ситуация? Мы оказались перед двумя стенами, ограничивающими нас фундаментально: смерть и космос. То есть нам есть чем заняться, это так, и мы тут... ну, в общем, сами понимаете - мы тут много чего... и вот здесь еще... Ох. Ну, сами знаете, сколько мы где чего.

Но что касается, скажем, смерти - дело принципа. Это нас сдерживает фундаментально. Ну как же так, что там, с той стороны, и за смертью, и за пространством? Вот как это - не пройдешь!? Тут больно, там далеко, и это навсегда, совсем. А мы, значит, вот тут, на пятачке 80-90 лет и одна планета? И всё? А наша воля? Чтобы вот туда, за границу, и лететь, лететь, сквозь небеса фиолетовые, пурпурные и инфрабагровые.

Наука, разумеется, штурмует, как полагается. Нет таких крепостей... Пока у нее не очень. Однако у писателя есть мощное оружие: он не ограничен техническими средствами. Это не очень честно, да? Ведь там вся проблема - техническая, верно?

Мы ведь как думаем? Почему нам положен предел какой-то совсем технической фигней? Космос - это просто очень далеко. Причем - всё видно, пространство прозрачно - там очень далеко и очень пусто. И со смертью - ну ведь пашет, прекрасно пашет несколько десятков лет. Почему дальше-то нельзя? Ну пусть пашет вдвое дольше. Втрое. Впятеро. А чего? Чисто техническая же проблема. Подумаешь, белки там ломаются, гены не считываются, теломеры укорачиваются... что за фигня. Насинтезировать этих белков и прямо шприцом запустить в пациента, пришив ему теломеры до колена. Это же по сути элементарно. Значит, всё дело в превозмогании техническими средствами. Мы не можем смириться, что такая, по сути, формальная вещь, как техническое ограничение, ставит перед нами прямо метафизический барьер.

И у автора в этой твёрдой НФ люди летают на невообразимо далекие расстояния. Автор по этому поводу что-то придумал - очередная сигма-деритринитация, да какая разница. То есть эту техническую проблему он вообще в грош не ставит - фантаст, что с него взять, у него все козыри в рукаве.

Пользуясь этим, автор берет эти ограничивающие нас проблемы - Смерть и Космос - и своими авторскими козырями р-раз! - ну вот, решили. Реалистично. То есть не совсем - не окончательно решили, а эдак солидно, научно, частично и с возможностью продления. То есть не совсем бессмертие, просто очень длинное, долгое здоровье. Которое наследуется, так что вот тебе укольчик - и все потомки тоже будут очень-очень долгожительны. И с космосом то же: ну да, не совсем прямо вот хоп - и там, но всё же - и тебе межзвездные, и вообще огромная космическая программа.

И автор создает метафору собственной книги. Пропорцию. Он в начале книги помещает вставную историю, как бы сказать - детский рассказ. Как и полагается, этот рассказ написан "давным-давно" относительно времени книги, написан другим автором - это "вставная новелла". Как истории Килгора Траута... Эта малая история - о смерти. Ну, или о победе над смертью, как хотите. А сама книга, вмещающая эту историю - она о космосе. То есть о победе над ним.

И читатель предупрежден и тем самым вооружен и подготовлен: смотрите, вот история о смерти. Смысл ее... Каждый сам читает с листа ноты, но насколько я понимаю: сказано, что смерть - это дар. Смерть нужна, это благо, если б ее не стало, было б много хуже. И автор показывает, в чем этот благословенный дар смерти состоит. Смерть - письмена духа: от нас милосердно скрыто, что же там сказано.

С космосом, сами понимаете, похожая история. Автор его так не оставит.

Под катом - цитаты той малой детской истории, которая в начале большой книги Веркина. Называется история - "Бабушка-удав"

В понедельник я подложил бабушке кричащую лягушку. Не знаю, зачем я это сделал, но, проснувшись в тот день, я думал только о лягушке и о том, как подложу ее на бабушкином пути. Я свернул лягушку из силиконовой бумаги и испытал в деле. Бабушка лягушку не заметила, наступила, и лягушка неприлично и громко квакнула. Бабушка остановилась, огляделась и пошагала дальше, на веранду, где уселась в кресло и стала раскачиваться, наблюдая за утренним садом. У бабушки было хорошее настроение, она улыбалась воспоминаниям и щурилась на солнце. Я же устроился на чердаке и стал наблюдать.

Я наблюдал за бабушкой вторую неделю, потому что бабушка мне не нравилась. Она подолгу спала в своей комнате, просыпаясь лишь утром, выходила на веранду. Утром солнце имело лимонный цвет, любимый цвет бабушки, но стоило солнцу хорошенько подняться над горизонтом и приобрести апельсиновый оттенок, как бабушка покидала веранду, и, неразборчиво бормоча, удалялась к себе до завтрашнего утра.

Бабушка перестала нас узнавать. Это случилось в один день. Она не спустилась к завтраку, мама пошла ее проведать, и через минуту мы услышали ее взволнованный крик. Мы поднялись к бабушке и обнаружили ее стоящей у окна. Бабушка не реагировала ни на наши голоса, ни на прикосновения, смотрела в окно, улыбалась, молчала. Врач констатировал реактивную деменцию, выписал препараты, но сказал, что улучшения не будет, теперь это до конца, надо взглянуть правде в глаза.

Постепенно бабушка исчезла. Она словно переключилась на другой регистр, шагнула от нас в мир, который видела она одна, который, судя по всему, ей нравился. Она смотрела в окна, или в потолок, или изучала трещины на стенах, нас не узнавала, да и не видела, улыбалась и подавала знаки кому-то невидимому. Некоторое время мы пытались с ней разговаривать, приглашать на прогулки или к столу, но скоро отступились, поскольку бабушку не интересовало ничего, а присутствие людей и вовсе сказывалось на ее состоянии угнетающе. Хотя, пожалуй, ее интересовал сад, она могла подолгу находиться на веранде, наблюдая за листьями, птицами и игрой теней. Постепенно мы привыкли к этой новой бабушке, а та, что была раньше, растворилась и потерялась. Иногда бабушка напоминала старинную вешалку с забытым на ней пальто.

В тот день, когда я подложил бабушке лягушку, неожиданно прилетел инспектор. Он долго светил бабушке в глаза, то красным, то зеленым, вглядывался в радужку, сверялся с цветовыми таблицами и хмурился, отчего отец нервничал и прятал руки в карманы.

Инспектор и отец стояли возле бабушки, а она смотрела сквозь них в сад.

– Я бы все же рекомендовал вам оборудовать комнату… – советовал инспектор, – необходимыми аксессуарами. Все-таки возраст критический, сами понимаете.

– Да-да, – согласно кивал отец. – Я все понимаю. Но и вы поймите меня – она моя мать. Я видел такие комнаты: гасители инерции, пневмоподушки, транквилизаторы, это похоже на клетку для крысы…

– Это гуманно, – сказал инспектор.

– Это гуманно…

Отец был явно расстроен.

– Признаки, к сожалению, налицо, – продолжал инспектор. – Дегенеративные изменения в суставах ярко выраженные, так… но хуже то, что сетчатка… Можно отметить, что перестроение началось…

Инспектор заглянул в бабушкины глаза, снова поморгал в них фонариком и сказал:
– Есть вероятность того, что миелиновые оболочки разрушаются быстрее, чем обычно.

– Что это значит? – негромко спросил отец.

– Это серьезные симптомы. Вашей матери сто семнадцать, возраст, прямо скажу, критический. Именно поэтому я вам и советую… самым ответственным образом советую прибегнуть к спецпомощи. У вас все-таки дети.

Я не очень понял, при чем здесь дети. Но отец, видимо, понял, потому что кивнул инспектору.

– Я думаю…

– Кстати, а у вас есть домашние животные? – спросил инспектор.

– Да, у нас кошка, – растерянно ответил отец. – То есть кот. Тупая толстая скотина, мама завела его лет десять назад…

– Натуральный? – уточнил инспектор.

– Да, натуральный, к сожалению. Мы хотели заменить его синтетическим, но мама воспротивилась… Она этого кота обожает, разбаловала его невероятно… Знаете, мой сын очень способный ребенок, он сделал кибермышей и выпустил, чтобы Априкос охотился и не так жирел. Но кот не стал их ловить, мыши разбежались по дому и стали все грызть! А этот бездельник сбежал! Вы представляете?

Априкос и в самом деле куда-то задевался, хотя и весна. Обычно весной Априкос валяется на подоконнике в кухне, или сидит на чердаке возле трубы, или прячется в старой вишне, подкарауливая птичью мелочь. Но уже дня три его не видно, я, во всяком случае, не видел. А мыши да, распространились.

– Скажите, инспектор, а бывают ли…

Отец сбился. Бабушка погладила кого-то невидимого.

– А бывают ли исключения? Ну, если некто… перешагнул стодвадцатилетний рубеж и… и не изменился?

– Нет, – тихо ответил инспектор. – Увы, статистика не на нашей стороне. Подавляющее большинство претерпевает… скажем так, метаморфозу.

– То есть совсем никого? – упавшим голосом поинтересовался отец.

– Два-три процента, – ответил инспектор. – Мы изучаем их, но пока никакой корреляции выявить не удалось.

– Так, может…

– Она разговаривает? – перебил инспектор.
Отец промолчал.

– Как давно?

– Возможно, месяц, – ответил отец.

Бабушка не разговаривала полгода. С зимы, точно с зимы, я прекрасно помнил ее последнее слово. «Снежный». Я слепил снеговика, а она сказала «снежный».

– Дальше симптомы будут нарастать, – заверил инспектор. – Поэтому, повторюсь, вам лучше воспользоваться помощью специалистов.

Бабушка стояла, слегка раскачиваясь и нюхая воздух.

– Естественной статистики немного, – сказал инспектор. – В прежние времена мало кто доживал до ста двадцати, а дожившие пребывали не в лучшей физической форме, так что синдром не проявлялся столь ярко. Пока шестьдесят лет назад не запустили планетарную программу геронтологической реконструкции.

– «Лазарь»… – сказал отец.

– «Лазарь», – подтвердил инспектор. – «Лазарь», будь он проклят. Активная старость, долголетие, поэтапное продление жизни, сбережение интеллекта… Казалось, за этим будущее. Однако никто не мог предположить, чем это обернется. К сожалению, Сорокин провел свой эксперимент на десятилетие позже. Впрочем, еще до Сорокина многие генетики предупреждали…

Инспектор уставился на бабушку.

– Предупреждали об определенных пересечениях… Сорокин работал с Ursus maritimus, и все мы знаем, чем это закончилось, но ведь это лишь верхушка айсберга…

Бабушка очнулась и направилась к креслу, медленными, но при этом какими-то длинными плавными шагами. Ее ноги оставались словно приклеенными к полу, бабушка преодолевала невидимую смолу.

– Спастика, пожалуй, сильнее, чем я опасался, да уж… Геном человека…

Инспектор и отец следовали за бабушкой.

– Геном человека и геном аксолотля различаются всего на двадцать процентов, – говорил инспектор. – Как аксолотль по прошествии определенного времени начинает воплощаться в амбистому, так и человек, пережив себя, превращается в то, чем является на самом деле. Неприятное открытие.

– Кто бы спорил…

Бабушка добралась до кресла и неожиданно ловко в него уселась, словно влилась.

– То есть получается, что, с точки зрения биологии, человек есть личинка… будущего зверя? – спросил отец.

– Если упрощать. Впрочем, люди об этом догадывались и раньше, достаточно вспомнить мифы. Энкиду, Горгона, Минотавр…

– А два-три процента? Два-три процента ведь сохраняют…

– Возможно, некая мутация, – ответил инспектор. – Возможно, у этих двух процентов за жизнь накапливаются определенные генетические нарушения, что позволяет или отсрочить, или вовсе пресечь метаморфозу. Но механизм этот неясен, должных данных, сами понимаете, нет.

Отец стал озираться.

– Но если проект «Лазарь» прекращен, то… – отец перешел на шепот. – То можем ли мы надеяться?

Инспектор пожал плечами.

– Увы, сегодня ясно, что примерно в десяти процентах индуцированное долголетие передается по наследству, – ответил инспектор. – Статистика, к несчастью, непреклонна.

– То есть… – отец зачем-то посмотрел на свои руки. – Вы хотите сказать, что я… или мои дети… Мы рискуем дожить?

Инспектор вздохнул.

– Вероятность имеется. Однако мы предполагаем, что постепенно продолжительность жизни вернется к приемлемой норме и тем самым проблема разрешится сама собой. Хотя не исключено, что единичные инциденты будут регистрироваться и через столетия. А пока… Пока паллиативная помощь. И контроль. Как это ни отвратительно, контроль и ограничение дееспособности.

Отец был растерян и расстроен одновременно.

– К сожалению, это абсолютно необратимо, – сказал инспектор. – Повреждения накапливаются, запускается синергия, и в определенный момент ретрогеном атакует… И тогда… И тогда времени не остается. Человек может измениться буквально за одну ночь.

Бабушка вытянула перед собой руки и ловила невидимых бабочек.

– В прошлом месяце мы проверяли ваших соседей в Сосновке, у них было два старика…

– Да-да, я знаю, – отец ласково погладил бабушку по плечу. – Это ужасная история, мы были в шоке… Просто… Просто не укладывается в голове, как такое возможно в наше время.

Про Сосновку я ничего не слышал.

– Мы полагали, что бессмертие есть высшее благо, – грустно сказал инспектор. – Геронтологи замахивались на двести лет, но оказалось, что и сто двадцать есть серьезное превышение естественного предела. Всевышний, сократив человеческий век, совершил величайшее благодеяние. Но самонадеянные дети исказили волю Его и теперь пожинают горькие плоды. Вы поздний ребенок?

Отец кивнул.

– Как и ваш сын…

Бабушка издала громкий утробный звук.

– Мама…

Инспектор оттолкнул отца и выхватил шокер.

– Не надо! – попросил отец.

Бабушка поднялась из кресла, согнулась и вытянула руки перед собой. Ее горло дергалось, надувалось и опадало, надувалось и опадало, на коже шеи и лба вылезли черные вены.

– Отойдите! – приказал инспектор.

Отец послушно отступил.

Бабушка выгнулась и выплюнула что-то размером с куриное яйцо. И почти сразу еще одно. Я свесился с крыши и разглядел. Бабушку тошнило свалянной рыжей шерстью. Влажные комки падали на доски пола.

Отец закричал.

Дальше у автора уже не о бабушке - а только о космосе, о пространстве, которое берется смертью. С этим пространством, как понятно, похожая история.

А вы что думаете о космосе? Так сказать - зачем он нам и что с ним делать?