Понимание искусства

[ivanov_petrov]

Говорить об искусстве, о произведениях искусства крайне неприятно. Разумеется, я говорю о себе. Мне неприятно.

Причина: в культуре не существует способа это делать. Искусство - самое древнее "умение". Государство научились делать... обычно верят, что надо считать с Рима. Эту ложь обычно легко принимают правдой; государство моложе. Экономика рождается веке где-то в XVI, медленно поднимается и сейчас еще очень молода. То, что было до того... Видите ли, в России, например, нет экономики. Она вовсе не везде, это трудное дело. И вот в мире ее не было - как и сейчас в большей части мира ее нет. Молодые они, государство и экономика...

А искусство - очень старое. Около сорока тысяч лет оно сопровождает людей. И тут совершенно загадочное обстоятельство. О нем нет возможности говорить. Буквально: нет способа, никто не придумал.

Один способ - самый адекватный из имеющихся... Вы цитируете строки - и говорите: "Ах!". "Ах" может быть многословным. Какой величественный, благородный, изящный, загадочный, печальный... Это указание на картину, скульптуру, мелодию - и ваше "ах". Это только указательный жест, ничего больше. Человек указательным пальцем показывает и говорит "ах", если он изящная натура и "гы", если он натура простая.

Прилагательные должны подчеркнуть жест - потому что его не удается направить на содержание. Пальцем можно показать в некую область пространства, но в искусстве же не все находится в пространстве, многое - вне его. Как указать на внепространственный объект? Он соединен с пространством, на это указывает палец (цитата, название картины и т.п.), а более точное указание дается вот этими характеристиками - величественный, благородный, изящный, загадочный, печальный... прекрасный, смешной, милый, трогательный, ужасный... пластичный, изощренный, точный, смелый...

Это ничтожное средство - лучшее из возможных. К этому добавлены средства более сложные и менее действенные. Экфрасис, описание... Картину можно описать словами, можно кодифицировать такие описания и сделать их сопоставимыми. Можно разработать названия приемов, сочетаний, техник. Тогда техническое описание произведения искусства будет дифференцированно его описывать. Но это не имеет отношения к впечатлению; это говорит, какими средствами достигнуто впечатление, но не сообщает, какими можно его достигнуть в очередном данном случае. Повторение технических приемов не гарантирует эффекта. Что вы хотите, хоть технэ - искусство, но искусство - не техника.

Еще более далекий способ - говорить об обстоятельствах, которые вместе с произведением не даны. Биография художника, персонажей его творения, особенности создания... Это бывает безумно интересно и иногда это интереснее, чем само произведение искусства. Вот только это совсем не говорит именно об искусстве. Всё это - рама. Прямо о картине говорить не удается. Более того - даже о тексте так же не удается говорить. Обложку можно раскрасить, шрифт подобрать, но текст остается вне текста. На него тоже можно только указать - и произнести свое "ах". Если вас коробит - выбирайте "гы". ...клевый, офигенный, суперский, кавайный, крутой, улетный... отпадный, здоровский, уматный... ядерный, прикольный, хипповый... чумовой, обалденный, шикарный, крышесносный...

А в чем же дело? Неужели за сорок тысяч лет нельзя было придумать, как сказать?

Тут Родос.

(c) zh3l

Есть два типа воспоминаний, я имел случай их упомянуть. Один, самый распространенный - когда вы помните содержание увиденного (услышанного и унюханного). Это когда вы на следующий день способны как-то пересказать прочитанную книгу. Если угодно - ответить на вопросы, которые прямо в тексте не отвечены. Вы поняли и запомнили. Это самый распространенный вид воспоминаний, умные и памятливые люди способны запомнить детально и понимают "на три штыка вглубь", то есть сопоставляют разные участки текста (картины..., мелодии...) и делают выводы, которые прямо в тексте не сказаны. Эта память не способна рассказать об искусстве - именно на ней основаны те способы говорения, упомянутые выше (скажем, детальное описание, сводка методов и приемов, сопоставление с другими образцами и тем самым сравнительное описание). Это создает понимание содержания - но не может считаться рассказом об искусстве. Это может быть наукой об искусстве, но ввести в понимание искусства как такового не может.

Но есть и другая память. Вы можете помнить не только содержание книги (сколь угодно детально), но и обстоятельства ее прочтения. Как падал свет, каков вид из окна, что вы слышали, пока читали, какие были запахи... Это воспоминание вас-читающего. На деле ведь никогда не было в мире "прочитанной книги", это абстрактное понятие. На деле всегда был человек в процессе чтения. Он может вспомнить, что вокруг - но не только вокруг тела. Он может помнить ассоциации, чувства, сопутствующие чтению. Он читает всегда собой - и испытывает досаду, злобу, умиление, печаль, отчаяние... С ним вместе, через плечо читают его разновозрастные я, вокруг кружат обстоятельства места и момента, открывающиеся в воспоминаниях. Их понимают как пространство и время, которых не существует. Воспоминания цепляют друг друга, и вот из легкого поскрипывания всплывает сонная радость, из слабого оттенка накатываются одурь и отчание. Сцепляются в неожиданные узоры, и то, что всегда держалось в сумрачном удалении, вдруг соединяется с чем-то новым, смыкается с другим, дает новый эффект. Происходит алхимия чтения книги - рассматривания картины - слушания мелодии.

В процессе восприятия произведения искусства человек изменяется, иногда временно, пока он под впечатлением предмета искусства, иногда это изменение становится условно-постоянным. Иногда это только телесные изменения - сердце застучало, расплакался, улыбнулся, свистеть начал и напевать. Это сопровождается каскадом более глубоких изменений, вплоть до тех, что меняют устои личности. Как вы эти устои назовете - так оно у вас и поплывет. Хотите - базовая структура ценностей, хотите - вера, хотите - любовь, а иногда - ненависть или отчаяние. Оно очень индивидуализировано, отчаяние. Личное очень чувство.

И вот то, что в вас сдвинуло, превратило, раскрасило и изменило произведение искусства - это и есть то, что об этом произведении следует сказать. Это был бы разговор об искусстве.

Почему же его почти нет? Едва робкие намеки. - Думаю, понятно. Вторым видом воспоминаний владеют не все. Многие не владеют. Совсем. Некоторые немножечко владеют, но не полагают ценным и тут же забывают. Для тех, кто владеет, становится ясно: рассказ о книге (картине, мелодии) - это очень личное дело. Обнажающее. Небезопасное. Даже если воспоминания не стыдные - они личные. То есть они безразличны большинству окружающих. Ну кому интересно, что вы слышали, как стучит ветка рябины в окно - и потому вас эта строка трогает? И так много раз: будете рассказывать - завязнете в отдаленных обстоятельствах, которые должны только подводить к тому сочетанию ассоциаций и воспоминаний, которые... Это и не сможет никто слушать, и интересно не будет. Помимо того, многие художники несколько этим личным бравируют, создавая личную тайнопись. Ну вот кому-то грачи напоминают обугленные груши, а другим - простите, ни на чуть-чуть. Гадость какая, обугленные грачи. Дичь какая-то, какие груши.

Искусство имеет личные корни. Оно делается художником из этих самых личных вещей - иногда стыдных, иногда жестоких, иногда мелких - важно, что личных. Ствол искусства мы видим - корни остаются под землей, нам невидимы, а ствол - вот он. Том, картина, симфония, песня. А ветви снова не видны - растаяли в небе. Ветви - это и есть восприятие искусства как искусства. Оно тоже - личное, это личное чувство зрителя.

Это лес из стволов, где нет ни корней, ни ветвей - лишь птицы без ног кричат и носятся вкруг колонн, не имея как присесть.

Даже если раскопать личные обстоятельства художника, это не сделает текст понятным. Разве совсем краешком. В меру воображения чужой жизни. Но чтобы "понимать" искусство и о нем рассказывать - надо рассказывать "свое" искусство, то, как воспринято. Те самые невидимые ветви с листвой должны быть явлены - и тогда слушатель может (не обязательно...) понять, что же изумительного в этом вот произведении. Которое он не понимает.

Чтобы крона дерева искусства была обширной и могла осенить многих людей, она должна быть мощной; это личные трактовки - каждый для себя. Это произведение имеет силу не быть только личным авторским изживанием его воспоминаний, оно может играть роль для развития множества крайне разных людей. Обычно и корневая система для этого должна быть мощной - худосочный комнатный художник не наберет в себе столько сил, чтобы дать возможность распуститься и расцвести кроне. Но, конечно, может быть такая личность, что и в одиночной камере находит в себе разнообразие для множества слушателей.

Сами стволы - это мертвая часть искусства. Это сама книга, картина, мелодия. Они мертвы. Произведение живет выше и ниже ствола: когда его создают и когда его читают/слушают/смотрят. И в этом случае оно неотделимо от человека. Оно спаяно с личностью, изолированно оно существует лишь мертвым, а живет пронизанное живой душой. В этом смысле искусство - вирус: изолированная частица вируса мертва, живет он, встроившись в обмен живой клетки. Так что библиотеки и картинные галереи - места, где собрано мертвое искусство.

Дело всегда в этой невидимой, растворенной в небе кроне: сотканная из личности автора, листва может вместить великое множество отзвуков, идущих от зрителей, читателей. Каждого "пронимает" свое, каждый берет то, что нужно именно ему - создавая еще один листок среди миллионов прочтений.

Именно поэтому рассказ об искусстве всегда искусство. Так требуется. Если человек не может создать рассказ-произведение искусства, он не способен сказать об искусстве понятно. Он ограничится "ах". Понятный рассказ об искусстве есть создание этого произведения с заменой корней на ветви - когда познающий говорит об этом произведении, указывая на личные воспоминания (ассоциации, комплексы чувств, вызвавшие их обстоятельства и т.п.), которые и создают это "ах", это безмолвное многочасовое стояние перед поразившей картиной.

Разумеется, тут невозможность. Большинство этого не осознает. Кто что осознал - постесняется рассказать. Кто сможет преодолеть эту вторую стену - остановится перед третьей: этот рассказ сам должен быть произведением искусства. Осознание: понимание искусства находится не здесь, оно - за пределами физического мира, надо проникнуть за границы времени и пространства, туда, где живут мысли и чувства. Это заокраинье, где обитают боги и демоны. Боги и демоны являют себя только в твоих личных обстоятельствах, очень личных, и сказать об этом наружу трезвым языком - страшно и постыдно. Даже не перед другими стыдно, перед другими-то в последнюю очередь. В основном это стыд перед собой и за себя, который в просторечии называется кармой. Наконец, чтобы сделать красоту, к сожалению, надо уметь. Не получится сделать легко и непринужденно: надо потеть, стараться, повторять, пробовать снова и снова, отчаиваться и учиться, терпеть, усваивать приемы, не забывая главное - что прием бесполезен. Осознание, стыд и умение. Три стены охраняют сад прекрасного, и потому все, в него попавшие, немеют - и не могут ничего сказать об увиденном.

Это чудо повсеместно, каждый может его испытать.